Поезд судьбы пелевин

Есть известный анекдот про Моллу Насреддина, выводящего на чистую воду ясно-
видца-шарлатана. Этот шарлатан без труда рассказывает о происходящем на дне моря, на
седьмом небе, в гареме у падишаха Индии и так далее. Но когда Молла задает ему простей-
ший вопрос – «что я прячу в кулаке у себя за спиной?» – шарлатан замирает с открытым
ртом и ничего не может сказать.
Логика анекдота понятна. Но дело в том, что этот шарлатан на самом деле мог быть
вовсе не шарлатаном, а просто человеком, которого попросили поглядеть в телескоп на соб-
ственный пупок. Ясновидение устроено так, что у него есть определенный фокус резкости.
Это дырочка в стене, и сквозь нее видно не все-все, а только то, что через нее видно.
И в первую очередь мои слова относятся к способности прозревать будущее – во всяком
случае той, что была у меня.
Увы, увидеть собственное будущее я не мог почти никогда – вероятно, его знание
несовместимо со свободой воли. Это, в общем, понятно: не знать своего завтра означает по
сути, что сегодня ты волен поступать как угодно. Я мог лишь проследить наиболее вероят-
ные последствия своих поступков, и то не всегда.
Применительно к чужому будущему мое ясновидение походило на телескоп, направ-
ленный в облачное небо – чаще всего он показывал серую пленку облаков. Но иногда в
окуляре мелькало что-то голубое, и сверкало солнце, или можно было увидеть месяц и
звезды. Правильнее сказать, это не я видел будущее, а оно в некоторые моменты становилось
заметно – как будто в мутной пелене появлялась прореха. Но в моих видениях было много
странного и взаимоисключающего.
И – как ни дико звучат такие слова в устах Киклопа – я понял после долгих наблюде-
ний, что люди практически не могут повлиять на судьбу окружающего нас мира. Я был в
этом смысле исключением, потому что видел те редкие точки уязвимости, где влияние было
возможным.
У Рэя Брэдбери есть рассказ про охоту на динозавров: охотники отправляются в про-
шлое на машине времени, отстреливают обреченного ящера за миг до того, как тот утонет в
болоте или потоке лавы – и возвращаются назад, практически не нарушив мирового баланса.
Но потом один из охотников случайно сходит с подвешенной над джунглями дорожки и
наступает на бабочку. Когда путешественники возвращаются в свою эпоху, оказывается, что
эта прилипшая к подошве мертвая бабочка так сильно нарушила взаимосвязь мировых собы-
тий, что изменились даже правила языка, на котором говорят американцы, и президент у
них тоже другой.
Идея очень красивая и понятная. Интуитивно она сразу кажется верной. Но это как
раз тот случай, когда интуиция обманывает. Да, конечно, мы посылаем в будущее волны
последствий от наших поступков. Все в мире переплетено, и вроде бы мы можем влиять на
завтра тем, что мы делаем сегодня. Потому что как же иначе?
Однако мое прямое знание о мире расходилось с этой догмой. Я видел, что люди в
огромном большинстве случаев не могут ничего изменить в мироздании. Попытки влиять на
реальность методом Рэя Брэдбери не вели ни к каким серьезным переменам в будущем. Мир
был эластичен – совершив несколько колебаний, он возвращался к своему генеральному
чертежу. Раны зарастали, вмятины выпрямлялись, ошибки прощались.
Это может показаться странным, но большинство человеческих действий и усилий
влияют только на характер белого шума, мерцающего по краям экрана бытия – и никак, ну
совсем никак не меняют возникающую на нем картинку. Обо всем этом, как выразился хри-
стианский мистик, петух не пропоет.
Проще всего объяснить мирное сосуществование свободной воли и предопределения
на примере консольной игры: весь ее сюжет, все катсцены и заключительная анимация уже
прописаны на установочном диске. Но Кеша может как угодно упражняться в неполиткор-
ректном насилии на пути от одного чекпойнта до другого – здесь у него полная свобода воли.
Как говорится, и волки сыты, и овцы целы.
Но как же быть с потомством той птички, которая умерла от голода, не съев бабочки…
и т. д., и т. п.?
Да никак. Вселенная устроена таким образом, что мелкие флуктуации очень редко спо-
собны поменять общий ход вещей.
Дело в том, что история, и космическая, и личная – это не столько тиканье заведен-
ного однажды и накапливающего ошибки хронометра, чей ход зависит от попадающих в его
шестеренки бабочек и муравьев, сколько грохот поезда, замеченного сначала в пункте «А»,
а потом в пункте «Б», помноженный на веру наблюдателя в то, что это один и тот же поезд,
увиденный одним и тем же наблюдателем.
Если говорить на бытовом языке, наши жизни состоят из сцепленных друг с другом
ситуаций и положений. Была такая песенка из мультфильма: каждому, каждому в лучшее
верится, катится, катится голубой вагон… Мир сделан из нас, а мы (я имею в виду наши рас-
тянутые во времени судьбы) сделаны из таких вагонов. Пассажир – это как бы моментальное
внимание, плывущее из вагона в вагон (если совсем точно, пассажир никуда не плывет – это
на него вагон за вагоном накатывается поезд).
Чтобы пассажиры прибывали в пункт своего назначения по расписанию, должна
сохраняться связь времен. Следует соблюдать определенные приличия – в мире не должно
происходить критических событий, нарушающих расписание. Мир должен двигаться от
одного чекпойнта к другому.
Расписание известно заранее, и его не так легко поменять. В истории очень много слу-
чайного и неинтересного, неважного – и даже неопределенного, про что вообще никто нико-
гда не узнает, так что нет смысла обсуждать, было оно или нет. Траектории, по которым
разлетится салют, маршруты планктона в океане, точное количество сгоревших колосков на
подожженном кулаками колхозном поле – чаще всего не играют никакой роли в мироздании.
Никаких ужасов из-за этого в отдаленном будущем не произойдет.
Просто потому, что об этом никто никогда не узнает.
Большинство бабочек, да и людей тоже значат на мировых весах не больше, чем непри-
личное слово, нацарапанное в тамбуре поезда в таком месте, где его никто никогда не увидит.
Именно это «никто не увидит» и является ключевым моментом во всех вопросах, свя-
занных с бабочками и их следами во времени. Отклонения от мирового плана и их следствия
чаще всего уходят в ту зону, где у них исчезает наблюдатель – и самоликвидируются. Это
как-то связано, наверно, с той тонкой областью физики, где учитывается роль наблюдаю-
щего сознания. Но я здесь не специалист.
Мир не обязан бесконечно продолжать все начавшиеся в нем истории. Главное, чтобы
никто из наблюдателей не заметил нестыковки. А для этого стараться обычно не надо. Надо
сильно постараться, чтобы кто-то что-то заметил.
Я долго рылся в книгах, пытаясь найти этому хоть какое-то объяснение, и обнаружил
вот какую интересную цитату у физика Дэвида Дойча (он тронул мое сердце тем, что тоже
заговорил о бабочке):
«… говорят, что в принципе бабочка, находящаяся в одном полушарии, взмахом своих
крылышек может вызвать ураган в другом полушарии. Неспособность дать прогноз погоды
и тому подобное приписывают невозможности учесть каждую бабочку на планете. Однако
реальные ураганы и реальные бабочки подчиняются не классической механике, а квантовой
теории. Неустойчивость, быстро увеличивающая небольшие неточности… просто не является признаком квантово-механических систем. В квантовой механике небольшие отклоне-
ния от точно определенного начального состояния стремятся вызвать всего лишь небольшие
отклонения от предсказанного конечного состояния…»
Надеюсь, это о том же, о чем говорю я. Ну а если и нет, то очень похоже.
Сперва мне было даже непонятно, зачем в таком самовосстанавливающемся мире
нужна каста следящих за порядком Киклопов. Потом я это понял. Опасность для мира пред-
ставляли только особые критические события – говоря фигурально, ситуации, про которые
Гамлет в свое время сказал: «The time is out of joint».
Это обычно переводят как «распалась связь времен», хотя возможны и растафариче-
ские трактовки. Я уже говорил, как верно поэты угадывают суть вещей – вот еще один из
таких случаев. Я нужен был именно для предотвращения подобных исключительных собы-
тий (они вовсе не обязательно выглядят как-то грандиозно – связь времен может разорвать
забытый дома зонтик). Но такие катаклизмы довольно редки.
Вселенная – очень сейсмоустойчивое здание, и связь времен прочна. Никакая бабочка,
кроме специально запущенного боевого дрона, не сможет повредить базовую реальность
так, чтобы поменять расписание поездов (вернее, расписание пассажиров – разницу я объ-
ясню).
Но это может произойти из-за случайных сбоев реальности. Если увидеть зарождение
такой нестыковки, реальность можно без труда заштопать – в этом и состоит малоромантич-
ная работа Киклопа.
Но мета– и прочей физикой я себя не грузил, понимая всю ее практическую беспо-
лезность. Это Птицы думали, что я один из творцов, я же работал просто киномехаником,
отвечающим за то, чтобы пленка не рвалась. Мировые возмущения и дисбалансы, устраняв-
шиеся мною, были именно угрозами этой гамлетовской связи времен – в масштабах одной
региональной, как это ни обидно звучит, проекционной будки.
… o cursed spite
That ever I was born to set it right!
«Ах ты мать твою етить, опять порядок наводить!» – мой вольный перевод слов Гам-
лета пропитан личным чувством.
Особенности нашего восприятия заставляют нас видеть поезд собственной жизни как
цепь причинно связанных друг с другом переживаний и событий. На самом же деле все
вагоны есть сразу – поэтому иногда мы можем видеть будущее. По своей сути вагоны – про-
сто разные кадры уже снятого фильма, между которыми мелькает черная гармошка перехода.
Но мы не всегда переходим из вагона в вагон. Иногда мы переходим из поезда в поезд.
Мультипоезд
То, чему я посвящу несколько следующих страниц, может показаться кому-то общим
местом. Это повторялось в разных формах множеством физиков, лириков и мистиков с древ-
них времен до наших дней – перечислить их всех не хватило бы и страницы (первым, если
не ошибаюсь, был Чжуан-цзы). Но прояснить некоторые запутанные моменты не помешает
– а у моего рассказа появится хоть какая-то теоретическая база.
Сегодняшние физики (во всяком случае, некоторые) верят в существование бесконеч-
ного множества параллельных вселенных. Все вместе они образуют «мультиверс». Это не
просто вера. Существование мультиверса доказано физическими опытами, например – с
теневыми фотонами (желающий легко найдет их описание в Сети).
Параллельные вселенные практически не взаимодействуют друг с другом в обычном
смысле. Их бесчисленно много, потому что любая окружена своими параллельными вселен-
ными, и так без конца. Из этой множественности следует, что среди вселенных будут отли-
чающиеся от нашей лишь чуть-чуть – и совсем на нас не похожие.
Каждый вагон в поезде судьбы соединен не только с предыдущим и следующим. Он
связан и с бесчисленными теневыми вагонами других поездов, едущих по другим вселен-
ным.
Все эти вагоны и поезда не зависят ни от нас, ни друг от друга. Они уже есть изна-
чально. Их бесконечно много, и они не мешают друг другу – мир, по которому путешествует
Чжуан-цзы, не имеет никакого отношения к бабочкам, летающим в голове у Рэя Брэдбери.
Пространство возможного как бы заполнено постоянно отходящими в бесконечное
число разных адресов поездами. Я говорю не про маршруты космических частиц, лучей и
прочих физических абстракций, а про возможные траектории того, что мы называем собой.
Нет смысла спорить, реальны они или нет. Для нас все поезда судьбы нереальны – до того
момента, пока мы не поедем на одном из них лично, поскольку реальность это и есть мы
сами.
Мир устроен таким образом, что иногда пассажиры могут не только переходить из
вагона в вагон в поезде своей судьбы, но и пересаживаться с поезда на поезд. Им не надо
быть для этого каскадерами – просто, проходя через самый обычный тамбур, они покидают
одну вселенную и оказываются в другой.
Сложно объяснить механизм такого путешествия – потому что никакого механизма
тут нет. Мы не можем перенестись на ракете из одной параллельной вселенной в другую.
Но мы можем… ею стать. Это достигается просто – мы перестаем воспринимать прошлую
вселенную и начинаем воспринимать новую, обычно очень близкую к нашей.
Как это происходит? Здесь я могу разве что высказать одно наукообразное предполо-
жение – и прошу физиков не сердиться.
Известно, что квантовые системы зависят от наблюдателя. Чтобы казнить или помило-
вать кота, про которого известно, что он жив с пятидесятипроцентной вероятностью, нужно
открыть дверцу ящика, куда его запихнул садист Шредингер. Говорят даже, что свойство,
обнаруженное при измерении, могло не существовать прежде.
А если вспомнить, что мера всех вещей – и, значит, главный измерительный прибор –
это сам человек, можно смутно догадаться, каким образом каждая из измерительных линеек
находит в изначальной безмерности подходящий для себя отрезок. Линейка просто меряет
вселенную собой – и получает соответствующий мир. Изменится линейка – изменится и
вселенная. Не знаю, как здесь с теоретическим обоснованием, но на интуитивном уровне
мы все хорошо это чувствуем.
Строго говоря, это приключение происходит не с «нами». Оно происходит со вселен-
ной и сознанием. Но для простоты можно считать, что сознание, жившее во вселенной номер
один, прекращается, а вместо него возникает сознание, живущее во вселенной номер два
– как один факел зажигают от гаснущего другого. Это новое сознание помнит не свое про-
шлое во вселенной номер один, а свое прошлое во вселенной номер два, которое было чуть
другим. Поэтому никто не замечает такого перехода. Его по сути нет – потому что никакой
материи, энергии и даже информации во вселенной номер два не появилось (если не считать
наших снов, но они не входят ни в один бухгалтерский баланс мироздания – а, наоборот,
служат как бы буфером между мирами). Не изменилось вообще ничего.
Кроме самого главного. Вчера мы были лиловым негром, а сегодня стали дамой, кото-
рой подают манто. Дама при этом не помнит про свое негритянское прошлое. Она всегда
была дамой.
Когда бабочка сделалась мудрецом по имени Чжуан-цзы, тот проснулся в уверенности,
что и раньше был китайским мудрецом – которому просто приснилось, будто он на время
стал порхающей между цветами бабочкой. После этого Чжуан-цзы прожил долгую и счаст-
ливую жизнь.
Вот древнейшее и кратчайшее изложение этого принципа, который иногда называют
«критическим солипсизмом». Здесь содержится все самое существенное, включая даже то,
что единственный информационный регистр, связывающий разные точки мультиверса в
памяти – это сны.
Каждый раз, когда мы просыпаемся в другом поезде, мы помним не себя прежнего, а
себя нового. Поэтому наша настоящая жизнь – совсем не то, что мы за нее принимаем. У
некоторых из нас за спиной осталось много невообразимых, часто очень жутких, маршрутов
– о них и дают представление наши кошмары.
Когда мы вглядываемся в окружающий нас мир с его космосом и историей, когда мы
вспоминаем свою жизнь, мы видим не собственное прошлое, а только геометрию той сту-
пеньки, на которой стоит в этот момент наша нога. Завтра мы будем помнить уже совсем
другое прошлое, потому что будем стоять на другой ступени. Лестница бесконечна.
Не спрашивайте меня, как соотносится работа Киклопа с многомерностью мира – и
чем заняты Киклопы в параллельных мирах. Мое ясновидение имеет границы. Но я подо-
зреваю, что Киклоп – это просто станционный смотритель, следящий за тем, чтобы пасса-
жиры, путешествующие между мирами, спокойно проезжали через эту вселенную и делали
требуемые пересадки без головной боли.
Кто остается в прошлой вселенной вместо нас? Я думаю, что правильный ответ на этот
вопрос звучит так – прошлая вселенная становится для нас теневой. А что там происходит
с кем-то другим, пусть он сам и выясняет, когда ему дадут на это грант.
В таком путешествии нет путешествующего, а есть только маршрут. Реальность каж-
дого шага как бы опирается на нового странника, и всякий из них окружен своим космосом с
далекими планетами, на пыльных тропинках которых уже успели наследить местные поэты-
песенники.
Поэтому вопрос «что будет в Москве через двести сорок лет» имеет смысл лишь при-
менительно к каждому отдельному будущему москвичу: городов с таким названием будет
столько же, сколько будет разных умов, собирающихся вернуться сюда рикошетом через два
столетия.
А их, как ни странно, особенно много среди тех, кто не любит этот город. Я вообще
заметил – кипучая ненависть к «рашке» – верное свидетельство, что у человека впереди
еще много-много хмурых и неустроенных российских жизней, обычно на самом социальном
дне, и ни в цитрусовом Средиземноморье, ни среди горячих эстонских парней от этого не
спастись: все сбудется в точном соответствии с вокзальным анекдотом про зацепившиеся в
другом городе подтяжки.
Версий грядущего неисчислимо много – и все они существуют независимо, хотя неко-
торые параллельные вселенные очень похожи друг на друга (даже рай и ад, куда направля-
ются люди – это чаще всего просто тюнинг и доводка уже знакомой им базовой реальности).
Наша свобода воли состоит в том, что у нас нет никакого заранее предопределенного и окон-
чательного маршрута. Но у любого из поездов, на которых мы едем в данный момент, такой
маршрут существует. И он железно ясен. Поезд «Москва-Петушки» никогда не прибудет в
Лондон, туда может приехать только добрая память о Венечке.
По каждому из маршрутов мчится свой поезд реальности, везущий одну из наших тене-
вых проекций. Вопрос заключается в том, на каком из поездов окажемся мы сами. Я говорю
об этом для того, чтобы объяснить, почему нет смысла спрашивать, каким будет мир через
сто, двести или триста лет. Всегда надо переспрашивать: для кого именно? Для какой из
бесчисленных линий его развития, проходящих сквозь разные умы?